Пошла на Тотальный диктант во взрослую библиотеку, вспомнила, что я там записана, а ещё – что у меня с изменением рабочего графика появилось больше свободного времени, и решила брать «что-нибудь почитать» и во взрослой библиотеке тоже, а не только в своей любимой детской.
Первой была Рубина, «На солнечной стороне улицы», вторым – Водолазкин, почему-то именно он был на слуху. Брать всем известный «Лавр» не хотелось, хотелось оценить автора по не столь нашумевшим произведениям. Взяла «Соловьёв и Ларионов» и «Близкие друзья» с рассказами – именно эти произведения в книге «Совсем другое время», хотя аннотация на книгу меня и смутила – не самые любимые мной темы. Но надо же ведь просвещаться...
Аннотация книги, как и всегда, совсем не отражает её смысл.
От книги ждала описания ужасов войны, и долго не могла этого дождаться)).
Они там всё-таки есть, но смысл не совсем в них.
Смысл – в смысле.
Остальное – внизу, там, где описание книги.
Рекомендую ли эту книгу? В целом – да, но поняла, что современные произведения для подростков мне нравятся больше, чем произведения для взрослых: в них меньше воды – по ходу чтения реже возникает недоуменный вопрос «что хотел сказать автор и почему так долго никак не может этого сказать», больше вопросов к себе, больше поводов для самоосознания. Меньше мучительности – когда автор мучается-мучается, и никак не может вымучить из себя то, что у него болит. И меньше секса.
Из «официальной» аннотации
Роман Евгения Водолазкина "Лавр" о жизни средневекового целителя стал литературным событием 2013 года (шорт-лист премий "Национальный бестселлер", "Большая книга", "Русский Букер", лауреат премии "Ясная поляна"), что вновь подтвердило: "высокая литература" способна увлечь самых разных читателей. "Совсем другое время" - новая книга Водолазкина. И в ней он, словно опровергая название, повторяет излюбленную мысль: "времени нет, всё едино и всё связано со всем". Молодой историк с головой окунается в другую эпоху, восстанавливая историю жизни белого генерала ("Соловьев и Ларионов"), и это вдруг удивительным образом начинает влиять на его собственную жизнь; немецкий солдат, дошедший до Сталинграда ("Близкие друзья"), спустя десятилетия возвращается в Россию, чтобы пройти этот путь еще раз…Цитаты
— Друг мой, — сказал, закурив, профессор, — наука скучна. Если вы не свыкнетесь с этой мыслью, вам будет нелегко ею заниматься.Профессор попросил Соловьева удалить из его курсовой слова великий, победоносная и единственно возможное. Он также спросил студента, знакома ли ему теория, согласно которой русские растратили данную им энергию, осваивая нечеловеческие в своей протяженности пространства. Теория знакома студенту не была. До ознакомления с указанной теорией проф. Никольский попросил Соловьева удалить и словосочетание прогрессивное явление. Особое внимание автора курсовой было обращено на оформление библиографических и аргументативных сносок. Внимательный взгляд на эту сторону работы показал, что единственной правильно оформленной сноской оказалось «Там же. С. 12».
Если быть предельно откровенным, большинство из сказанного проф. Никольским показалось Соловьеву придирками, и все-таки именно эта беседа положила начало дружбе профессора и студента. Профессор находился в том возрасте, когда его замечания уже не могли быть обидны юноше; непростая же история самого Соловьева заставляла, в свою очередь, руководителя проявлять к своему ученику больше снисходительности.
Проф. Никольский не уставал повторять своему подопечному, что красивые фразы в науке, как правило, ложны, что красота этих фраз основана на их якобы универсальности и отсутствии исключений. Но, — папироса в руке профессора описывала дымящийся эллипс, — это отсутствие — мнимое. Исчерпывающих истин не бывает (почти не бывает, поправлялся профессор, приводя высказывание в соответствие с собственной теорией). На каждое а всегда найдется и б, и в, и что-то такое, что не передается уже никакими буквами. Честный исследователь всё это учитывает, но его заявления перестают быть красивыми. Так говорил проф. Никольский.
Голубоглазый романтизм Соловьева в какой-то момент сменился подчеркнутой склонностью к точности, и это было время открытия им особой красоты — красоты достоверного знания. Это было время, когда работы юноши запестрели огромным количеством исчерпывающих и безукоризненно оформленных сносок. Сноски стали для него не просто поводом выразить уважение к предшественникам. Они открыли ему, что нет ни одной области знаний, где он, Соловьев, был бы первым, и что наука — процесс в высшей степени преемственный. Они были представителями великого всеобъемлющего знания. Они следили за Соловьевым и воспитывали его, заставляя избавляться от приблизительных и неверных утверждений. Они взорвали его гладкое школьное изложение, поскольку текст, как и бытие, не может существовать без оговорок.
Соловьев ставил сноску за сноской и удивлялся, как ему удавалось обходиться без них в начале его научной карьеры. Когда сноски стали сопровождать едва ли не каждое сказанное им слово, проф. Никольский был вынужден его остановить. Он сообщил ему между прочим, что в конце карьеры ученые также обычно обходятся без сносок. Молодой исследователь почувствовал себя обескураженным.
С. 17-19
13:31, 14:09, 15:27 – и только. Эти растрепанные края времени, неприглаженные, как само бытие, обладали особого рода красотой — красотой истинности.С. 34
— Значит ли это, спрашивает генерал, — что основной причиной смерти человека является его жизнь?Аптекарь Кологривов садится на стул и спокойно смотрит на генерала.
— Можно, ваше высокопревосходительство, сказать и так.
С. 266
